Игорь Гурович: Дизайном заниматься легко и приятно!

На московском небосводе дизайна имеются разные звезды и созвездия. Крупные звезды профессии известны и любимы в творческой среде, желанны для заказчика. Звезда Игоря Гуровича, безусловно, является одной из самых ярких.

Вопрос об автобиографии поверг Игоря в глубокую задумчивость. Наконец он изрек: «Я родился в городе Риге».

Разговор состоялся во время дня рождения известного дизайнера Евгения Табориского в помещении ИМА-Пресс. Водка допита, из магнитофона доносятся завывания сестер Берри. Табориского уже не видно. Разговор лепится сам собой, по законам жанра, которые чувствуются только после стопки.

ПБ: Каковы твои творческие планы?

ИГ: Ровно никаких… У меня творческих планов абсолютно нет. Я знаю, что надо сегодня не нажраться, чтобы завтра рано приехать на работу и проконтролировать «слив» плаката. Соответственно, завтра день не творческий, а посвящен «сливам». Послезавтра тоже день нетворческий.

ПБ: Как ты думаешь, алкоголь и творчество связаны?

ИГ: Непосредственно. Страна же у нас такая чудесная: поскольку лето всего три месяца, все остальное время делать абсолютно нечего, кроме как работать и пить. Ходить по улицам, шляться, заводить романы абсолютно невозможно, потому что холодно.

ПБ: Ты с самого начала знал, что будешь дизайнером? У тебя были большие творческие амбиции в юности?

ИГ: Да нет. Я окончил Строгановку по специальности «дизайн автомобилей». Был троечником, кстати. Потом работал театральным художником. Ушел из театра исключительно потому, что там нет возможности довести свою работу до конца. Ты придумал, а потом в процесс включаются декораторы, бутафоры, завпост. И какой будет результат, никто не знает.

ПБ: Ты сам работаешь за компьютером и доводишь работу до конца или технические функции выполняет кто-то другой?

ИГ: Пафос «Имы» заключается в том, что здесь очень сильная команда, много работы и в коллективе совершенно безамбициозная атмосфера. Неважно, кто автор идеи. Садятся пять человек, придумывают историю, потом один из них говорит: «У меня меньше работы—я делаю это». И когда делает, тоже советуется со всеми. Безусловно, есть резон самому доводить работу до того этапа, когда уже невозможно в нее вторгнуться. Поэтому все, что я могу сделать сам, я делаю. Только при технических затруднениях (со мной это довольно часто бывает) прошу помощи у оператора.

ПБ: Многие, в том числе и я, считают, что современный отечественный дизайн является прямым клонированием известных западных имен. После нашей публикации об Emigre Graphics ([кАк), Ь6) с некоторыми приключился приступ радости узнавания: «Теперь понятно, откуда Гурон все дерет!» Как ты к подобным утверждениям относишься? Может, это фуфло?

ИГ: Ты знаешь, не фуфло. Слава Богу, что людям нравятся Emigre. Мне они тоже нравятся. Но я их открыл для себя сравнительно недавно. Может, за полгода до вашей публикации. Кстати, помню, она меня очень порадовала и я очень долго с ней сидел: у меня были внутренние проблемы с какой-то недавней работой. Конечно, я весьма прозападно ориентирован. Как, собственно, все мы, здесь работающие. Мы решаем свои личные проблемы творческого роста, что не всегда корректно по отношению к конкретному заказу. Хочется чувствовать себя в контексте скорее европейском, нежели московском. Меня, например, гораздо в меньшей степени волнует ситуация с «Портфолио», с «Арт-директор клубом», вообще с московской вписанностью. Границы нашей работы шире кольцевой автодороги. Другое дело, что нам удобнее находиться внутри ее, потому что на уровне Москвы мы кажемся друг другу королями.

ПБ: Обещают, что Карсон приедет в Москву в июне, на очередной «Графит». Ты хотел бы с ним встретиться?

ИГ: С удовольствием. Безумно интересно. Но, несмотря на возраст, зона моих вкусовых пристрастий в дизайне—поколение пятидесятилетних. Emigre в эту зону попадает. Попадают Алан Флетчер, Уве Леш, Алан Ле Кернек. Карсон в меньшей степени, при всем моем к нему уважении.

ПБ: Ты по складу характера идеалист или все же пофигист?

ИГ: Идеалист.

ПБ: Бывает, зайдя в магазин, я вижу твою жену, которая улыбается с рекламы «Тампакса». Тебе это нравится?

ИГ: Ну, что сказать… Я очень рад, что не я это делал. Меня вообще трудно достать. То, что я сделал плохо, практически никто не видел. У меня есть такое правило: если делается дрянь, то так, чтоб ее никто не видел.

ПБ: Ты не подписываешься?

ИГ: Подписываюсь. Но, во-первых, делаю работу незаметной, безликой, совсем никакой. А во-вторых, есть такое правило для говна, которое, конечно, приходится делать (деньги ведь надо зарабатывать),—оно должно отнимать не более пятнадцати минут работы. Хороший дизайн должен занимать около получаса, плохой—минут пятнадцать. Я к говну отношусь очень спокойно: оно должно быть сделано профессионально.

ПБ: Какова у тебя пропорция между количеством выставочных работ и работ ради хлеба?

ИГ: Все, что я выставляю,—это работы заказные, которые делаются с безумным трудом, потому что каждый раз приходится мучиться с клиентом. Я не делаю никакого специального self-promotion. Все честно!

ПБ: Как правило, заказчик готов к тому дизайну, который ты ему предлагаешь, либо приходится с ним работать, чтобы он это принял?

ИГ: Разные ситуации бывают. Вот, например, один закзчик, с которым я сейчас работаю, абсолютно не готово вообще ни к какому дизайну. Ему в Брюсселе делают нулевой дизайн.

ПБ: Твои работы, как правило, крайне лаконичны, кажется, что они сделаны очень легко, в один прием. Возможно, это впечатление обманчиво. Хотелось ли тебе когда-нибудь сделать сложную, навороченную вещь?

ИГ: Форма—дело пятое, даже не второе. Воплощение ровно таково, какова идея. Если нужен сложный фотошоп—он нужен только потому, что так придумана история. Если история придумана так, что ее вообще не нужно делать, а только о ней сказать, значит, никакого формального поиска не нужно вовсе. Дизайнеру платят деньги за то, что у него работает башка. Чем проще сделана вещь, тем лучше: значит, башка лучше работает. Я просто запрещаю себе «долизывать» работы. Конечно, я вижу, что-то можно досчитать, подвинуть сетку, но, если чувствую, что в общем вещь готова, говорю себе: «Чувак, тебе еще пятнадцать минут, если не справишься—это твои проблемы…» И сдаю работу через пятнадцать минут. Двигать буквы на пункт вправо или влево—бред. Это значит, ты пытаешься себя обезопасить. Надо просто точно придумать—и ты уже в безопасности.

По большому счету, у нашего поколения гуманитарная миссия: мы занимаемся адаптацией отечественной графической культуры к мировой. Поэтому работ должно быть много. Хороших, плохих, средних—разных. Главное, чтобы возник контекст, и тогда влево или вправо подвинутая буква станет важной. Сейчас это не важно, к сожалению. Сейчас важнее сделать три работы, чем одну хорошую. Нельзя делать одну работу год. Мы должны перепахать эту целину, создать контекст для людей, которые придут через какое-то время. Я немножко пафосно говорю…

ПБ: Разве это пафосно? Пафосно—это когда говорят, что зарабатывают за два дня три штуки баксов. Как у тебя, кстати, с этим обстоит дело? Ты доволен теми деньгами, которые получаешь за свой дизайн?

ИГ: Странный вопрос.

ПБ: Это вопрос о соотношении количества денег и затраченных сил. У тебя эти чаши весов на одном уровне?

ИГ: Для меня деньги и работа абсолютно разные вещи. Безусловно, хорошо, когда много платят.

ПБ: Ты действительно веришь в то, что сейчас сказал, либо это аутотренинг?

ИГ: Силы и деньги следует вкладывать только в себя: в свое развитие, в свою работу. Не имеет смысла сейчас вкладывать, например, в квартиру. В этой стране, в этой отдельно взятой исторической ситуации, не имеет смысла: а) зарабатывать деньги; б) вкладывать их во что-то, покупать вещи.

ПБ: У нас в доме живет женщина. Она выходит на улицу, плохо одетая, старенькая-старенькая, гулять со старенькой лысой собачкой. Собачка мерзнет зимой, и она ее укутывает рваным куском одеяла и обвязывает бечевкой. Однажды мы разговорились, и выяснилось, что она в прошлом была известным дизайнером. Ты не задумывался о такой перспективе?

ИГ: То, что произошло с этими людьми, ужасно—этот крах мира, в котором они жили. А в новом мире они не смогли сориентироваться. Но если бы тот мир, в котором старушка была известным дизайнером, продолжал существовать, у нее не было бы проблем. Умер огромный мир. Понятно, что есть жертвы. Понятно, что и наш мир, мир, в котором мы что-то значим, может умереть, и мы будем ходить с такими же собачками. Может быть еще землетрясение в Москве или наводнение…

ПБ: У тебя какое-то буддистское отношение к будущему.

ИГ: От таких вещей невозможно убежать. Будет наводнение в Москве, и все файлы смоет морской волной. Если ты будешь молодым, то можешь поехать в другое место, где сухо, и там восстановить файлы. Если будешь старым—не восстановишь. И просто будешь гулять с собачкой и повторять: «У меня файлы стерло волной». Мне кажется, если мир снова не рухнет, все будет идти вполне цивилизованно. Я, например, работаю в фирме, которая должна развиваться, цвести и приносить деньги, соответственно, я тоже буду в общем не бедным. Если мир не рухнет.

ПБ: А тебе не хочется все это бросить и, к примеру, курей разводить в Подмосковье?

ИГ: Ты знаешь, я больше ничего не умею. Я не уверен, что у меня получится. Я в армии был пастухом: меня за плохое поведение сослали из полка в свинарник. Потом, когда свиньи начали дохнуть, перевели обратно в художники. Как-то не получилось с ними общение, хотя мне было хорошо в свинарнике, если честно. Но я как-то не думал о перемене профессии.

ПБ: Рассказывали, что на последней «Золотой Пчеле» за работу Николая Штока диплом дали тебе.

ИГ: Это какое-то недоразумение. Я думаю, что это просто невнимательность организаторов. Хотя мне клялись, что это не за совместную, а за мою работу. В общем, я так до правды и не докопался.

ПБ: Я думаю, дело в том, что сейчас стиль ИМА-пресс скорее ассоциируется с твоим именем, чем, например, с именем того же Штока либо кого-то еще.

ИГ: Я просто здесь дольше всех работаю.

ПБ: Уже очевидно, что «карсонство», как стиль, может быть, больше других пострадавший от эпигонства, скоро окончательно исчерпает себя. Что будет, по-твоему, тогда актуально?

ИГ: «Карсонство» уже засохло. Странно, что этого никто не замечает. Я думаю, что сейчас логично апеллировать к конструктивизму. Другое дело, что не нужно делать этого так открыто, как это делают у нас. Накаджо, мой любимый японец, честно говорит: «Для меня самая интересная история—русский конструктивизм 20-х гг. Я делаю римейки». Голландский дизайн еще в большей степени римейк, чем Накаджо. Но ведь все это не напрямую. Это просто одинаковый подход к плоскости листа, та же степень абстрактности предметов, отношение к шрифту. У огромного количества японцев кроме Накаджо есть такие же реминисценции, но при этом нет прямой транскрипции плакатов Стенбергов или Родченко. Я допускаю, что для русских естественно возвращаться к родному наследию, но не понимаю, например, зачем одна известная московская студия делает прямые заимствования из конструктивизма, блокировки в ноль. Все красиво, но абсолютно бессмысленно, потому что это стилизация.

ПБ: Когда тебе плохо, ты о чем думаешь?

ИГ: О работе, потому что душевное равновесие зависит от того, насколько у тебя все получается или не получается.

ПБ: Такое впечатление, что у тебя нет жизни вне работы.

ИГ: В некоторой степени это так, но не совсем. У меня есть семья, чудесный мальчик. Мы с ним сегодня до обеда играли в Бэтмэна и замочили, наверное, сто пятьдесят людей-пауков.

ПБ: Сколько раз у тебя за последние пять лет был отпуск?

ИГ: Я даже не могу вспомнить. Обычно недели полторы в году.

ПБ: Как ты обычно отдыхаешь?

ИГ: Уезжаю к бабушке, в Израиль.

ПБ: Путешествуешь, значит.

ИГ: Почему путешествую? К бабушке езжу.

ПБ: А арабские проблемы тебя там не беспокоят?

ИГ: Арабская проблема одна. Меня израильская полиция принимает за араба и кладет мордой на асфальт, как только я на улицу выхожу.

ПБ: Занимаешся ли ты своим имиджем? Бывают такие люди, которые ходят по разным презентациям с дудкой или вантусом, в странных шапках или с живой обезьяной. Как тебе такие методы саморекламы?

ИГ: По-хорошему, это правильно. Этим обязательно надо заниматься. Люди выглядят ровно настолько, насколько они что-то из себя представляют. И то, что на это не хватает сил,—малодушие. Будь у меня чуть больше свободного времени, я отрастил бы на голове какой-нибудь рыжий кок, и это было бы чертовски правильно.

ПБ: Что ты хотел бы сказать нашим читателям напоследок?

ИГ: Дизайном заниматься легко и приятно. Меня всегда поражает, когда талантливые люди выжимают из себя работы с чудовищным трудом, с кровавыми соплями. Это все потому, что когда-то какой-то подонок объяснил им, как надо работать, и они поверили этому подонку. На самом деле работать нужно красиво и легко—так, как тебе приятно. И делать так, как чувствуешь, а не так как подсмотрел в иностранной книжке. Когда разговариваешь с людьми, все такие классные, молодые, умные, талантливые… Хочется все это видеть и в их работах. Чем больше появится хороших работ, тем интереснее будет нам всем здесь жить. Если люди, наконец, начнут заниматься собой, а не стилизациями, то лучше будет всем.

Беседу вел Петр Банков