ВНУТРЕННЕЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ

Андрон Хачиян: Делать нечто красивое с точки зрения формы и цвета не проблема, гораздо сложнее создавать идейный дизайн. Нам как-то задали в Школе сделать плакат для харьковского конкурса «Анти-СПИД», но к дедлайну я не успел ничего придумать. Уже приехали на триеннале просто гулял по городу – и мне пришел в голову слоган «На х*й презервативы», который я завопил на весь Харьков. Так появилась моя лучшая работа. Этот плакат так нигде и не был опубликован, но когда я показал его на своей защите, очень уважаемые мною люди аплодировали – для меня это был лучший момент за время обучения в ВАШГД. 

АХ: Это мой любимый вопрос. На первом-втором курсах я всем говорил, что я дизайнер, но на вопрос «Чему тебя учат?» ответить не мог. А со временем понял, что нас учат видеть – то есть замечать вещи, которые не замечают другие люди. Первое, что нас попросил сделать наш мастер Борис Владимирович Трофимов, – найти буквы своего имени в окружающей среде: например, тень от дерева может напоминать «А» и так далее – в результате оказалось, что на буквы похоже вообще все. 

[кАк): Расскажи про своего мастера 

АХ: Борис Владимирович – учитель, который умеет понять твое видение мира как стиль в дизайне, даже когда его еще нет. У нас на курсе было тридцать человек, и все разные, он толкал каждого в сторону его стиля, никогда не пытаясь навязать собственные мысли. Хотя мыслит он гораздо современнее нас. А еще БВ какими-то словами, связанными с дизайном, очень сильно воспитывал нас в человеческом смысле. Я не знаю, кто будет преподавать после Трофимова. 

АХ: Я точно знаю, с чего бы я начал свой курс – с икон. Русские иконы 15-16 веков – для меня сверхдизайн. Смысл нашей профессии в том, чтобы с помощью форм минимальной сложности вынуть из человека определенные эмоции: когда ты смотришь на хорошо сделанный логотип банка, ты чувствуешь стабильность и защищенность. Точно так же иконы транслируют эмоции, связанные с верой. Богоматерь это не просто изображение женщины с младенцем, а мощный символ надежды и умиротворения, которые ощущает верующий человек, смотрящий на икону. Иконопись разных веков и конфессий вызывает в разных людях одни и те же чувства, точно так же графический дизайн – и классика, и авангард, и постмодернизм – действует на людей всегда одинаково. В общем, я бы с удовольствием преподавал, тем более, после защиты Борис Владимирович предложил мне попробовать, но пока не получается – все время уходит на работу. 

[кАк): Где ты работаешь? 

АХ: Я арт-директор студии Sahar. На работе иногда приходится быть «клиентурщиком» – была бы моя воля, я, конечно, боролся бы за свои убеждения с каждым заказчиком, но на это нет времени при таком количестве проектов. Когда я достигну относительной материальной нирваны, то буду контролировать этот процесс – мне, как, наверно, и любому дизайнеру, хочется работать только над тем, что интересно. 

АХ: У нас – пока нет. И это будет продолжаться, пока люди не поймут, что хороший дизайн помогает зарабатывать деньги. Объяснить это, мне кажется, невозможно, поэтому я жду следующего поколения, которое все знает и которому нужен дизайн. Оно уже на подступах, но пока большинство проектов этого поколения держится на голом энтузиазме – поэтому им приятно помогать бесплатно, в надежде, что в будущем на моем дизайне эти люди заработают много денег. 

АХ: Я не могу жить без того, чтобы меня толкнули в метро, наблевали в ботинки и без причины остановили проверить документы – мне нужны эти вечные московские приключения. У нас есть против чего протестовать, правда, никто все равно не протестует, но эту злобу можно погасить дизайном или какой-то другой конструктивной деятельностью. Для меня моя профессия – это средство защиты. Можно уехать в Индию и месяц смотреть на горы – там очень красиво, но когда ты эту красоту из ничего создаешь сам, сидя в Москве, где ее очень не хватает, это в два раза больше кайфа. Когда есть некое сопротивление внутри, люди рисуют, лепят, пишут музыку и снимают кино. В этом смысле я даже верю больше не в свое поколение, а в тех, кому сейчас лет по шесть. Меня поражают эти дети: они с трех лет сидят в интернете, скачивают флеш-игры, проходят их за 5 минут и удаляют. Я тоже вырос за компьютером – даже мое дизайнерское восприятие обязано чем-то компьютерной графике – но они видят жизнь по-другому. Мне кажется, к 20 годам они уже на пенсию будут выходить. 

[кАк): Как думаешь, каким будет дизайн их поколения? 

АХ: Мне кажется, с графическим дизайном не произойдет ничего принципиально нового. Будут появляться новые способы его транслировать – когда появился проектор, ту же самую графику стали проецировать на трехмерные объекты и получать нечто совершенно новое. У постмодернизма нет никаких рамок, он настолько свободен, что может быть сконструирован из совершенно разных кусков и брусков, образов и техник; и вмещает в себя все, что угодно. Но если мир вдруг решит вернуться к модернизму, я буду только рад: для меня нет ничего красивее черного шрифта на белом листе, но сейчас ведь все хотят лазерную резку и штамп золотой фольгой на «тач кавере». Надо мной можно смеяться, потому что я завис прошлом – в авторитете наших учителей, но современный российский дизайн в общей массе однообразен и зачастую просто срисован с американского, голландского или немецкого. Никакой русской начинки в нем нет, и он никак не влияет на реструктуризацию умов, за которую дизайн отвечал раньше, – простое украшательство. Невил Броуди, приехав в Москву в 90-х, очень поразился тому, насколько мы небрежно относимся к конструктивистам. Так что, пока есть возможность взаимодействовать с прошлым, я буду это делать – 

потому что потом неоткуда будет брать.